Всякая великая авантюра начинается с мечты. Это вам любой авантюрист подтвердит. Мечта — она как заноза: пока сидит неглубоко, можно не замечать, но стоит загнать её под кожу — и всё, начинай гнить, пока не выдавишь или не сгниёшь целиком. У четырёхкратного олимпийского чемпиона Александра Тихонова заноза сидела глубоко, с самого детства, и гнить он не собирался. Он собирался действовать.
Любовь к хоккею у Тихонова появилась ещё в те времена, когда слово «биатлон» в его словаре соседствовало со словами «лыжи», «винтовка» и «бегать по снегу, пока лёгкие не выплюнешь». Мальчишкой он всерьёз подумывал: а не сменить ли лыжи на коньки? Не выйти ли на лёд вместо того, чтобы корпеть на трассе, отстреливаясь по мишеням? В итоге рассудок — или, что вероятнее, инстинкт самосохранения — взял верх, и Тихонов выбрал биатлон. Но шайба, эта чёрная, резиновая, неостановимая дрянь, засела в голове намертво. Он следил за матчами сборной так, словно от результатов зависела его собственная медальная гонка. Знал составы, тактические схемы, привычки вратарей. И хотел одного — увидеть матч не с трибуны, не через экран, а оттуда, откуда видна каждая капля пота на лицах: со скамейки запасных. Прочувствовать, как пахнет лёд и напряжение, как вибрирует воздух после щелчка, как молчат трибуны перед броском.
Любой нормальный человек сказал бы: «Саша, ты олимпийский чемпион. Иди попроси — может, пустят.» Любой нормальный человек не знал Анатолия Владимировича Тарасова. Тарасов был человеком, при котором слово «норма» принимало совершенно ненормальные формы. Легендарный тренер, железная рука, человек, от которого хоккеисты — здоровенные, плечистые мужики, привыкшие кидать друг друга в борта — бледнели и мелко дрожали. Тарасов не тренировал сборную. Он ею управлял — как дирижёр, у которого вместо дирижёрской палочки кочерга, а вместо оркестра сто пятьдесят килограммов чистого адреналина на коньках. При Тарасове «просто так» не существовало. Не существовало «пустить». Не существовало «дай посмотреть». Существовало: «Ты кто? Зачем здесь? Убирайся.» И точка. Поэтому Тихонов, будучи человеком не просто упрямым, а упрямым олимпийского калибра, решил пойти на хитрость.
Для операции такого масштаба нужен сообщник. И не просто сообщник, а такой, кто имел доступ к святая святых — командному автобусу, раздевалке, скамейке — и при этом не сообщил бы Тарасову. Таких людей при сборной было ровно один. Аркадий Чернышёв. Если Тарасов был огнём, то Чернышёв был тем, кто этот огонь сдерживал. Спокойный, рассудительный, не повышающий голоса. Хоккеисты любили его. Тарасова боялись и уважали. Чернышёва — просто любили. Между ними существовал негласный баланс: один пугал, другой утешал, и вместе они выигрывали всё, что можно было выиграть. К Чернышёву Тихонов и пришёл. Видимо, устав от собственной хитрости, просто сказал: Аркадий Иванович, хочу на скамейку. Детская мечба. Помогите. Чернышёв — человек, который умел видеть в людях не только спортсмена, но и мальчишку — не рассмеялся. Не отмахнулся. Подумал. И сказал: ладно. Но при одном условии. Анатолий Владимирович ничего не должен узнать. Тихонов кивнул так энергично, что чуть не сломал себе шею.
Саппоро. Зимняя Олимпиада 1972 года. Александр Тихонов уже завоевал второе олимпийское золото в карьере. Биатлонная часть программы была выполнена, оставалась — хоккейная. Чисто по-человечески. Впереди был последний, решающий матч. Сборная СССР — Чехословакия. Игра, после которой золотые медали либо оставались дома, либо отправлялись куда-то в Центральную Европу. Ставки максимальные, напряжение такое, что воздух звенел, как натянутая струна. И именно в этот момент группа взрослых, в целом разумных людей решила провернуть контрабандную операцию по доставке одного олимпийского чемпиона в логово другого.
Сложность задачи оценивалась как «ну, это даже не безумие, это что-то новое». Нужен был костюм — нашли. Чёрный, с буквами СССР на спине, и вот уже Тихонов, человек, привыкший к лыжному комбинезону, стоит в хоккейной форме и выглядит примерно так же убедительно, как кардинал в хоккейных щитках. Но сойдёт. На расстоянии. В полутьме. Если не присматриваться. Нужен был проход в автобус — хоккеисты, знавшие Тихонова, люди, которые привыкли доверять друг другу на льду, решили довериться и тут. Они просто провели его мимо. Кто-то заслонил, кто-то отвлёк, кто-то сделал вид, что так и надо. Атмосфера была как в фильме про тюремный побег, только вместо тюрьмы — автобус, вместо побега — посадка, а вместо охраны — один очень злой тренер с прищуром.
А потом была раздевалка. И вот тут началось то, о чём потом можно было рассказывать внукам с кашлем от смеха. Раздевалка — территория священная. Тарасова. Здесь он говорил последние слова перед боем, здесь формировался настрой. И здесь, в углу, под баулами с экипировкой, лежал четырёхкратный олимпийский чемпион по биатлону, прижатый к полу чужими свитерами и носками, и старался не дышать. А дышать хотелось. Очень. Многослойная хоккейная форма, баулы, закрытое пространство — всё это создавало микроклимат, по сравнению с которым саппоровская лыжная трасса казалась прогулкой по набережной в тёплый вечер. Воздух кончался. Лёгкие сжимались. И Тихонов сделал то, чего делать категорически нельзя было. Он высунул голову.
Представьте картину. Раздевалка. Команда СССР. Перед решающим матчем. Хоккеисты разминаются. Тарасов стоит, говорит что-то вдохновляющее и/или пугающее — грань между этими понятиями при нём всегда была узкой. И тут из кучи баулов, из самого угла, из тьмы и тряпья, появляется голова. Голова олимпийского чемпиона. Голова, которая теоретически не должна здесь находиться ни при каких обстоятельствах. Глаза встретились. Тарасов — человек, который, вероятно, мог по одному взгляду определить, что игрок съел на завтрак и сколько шагов прошёл от автобуса до раздевалки — узнал Тихонова мгновенно. Конечно, узнал. Он всех знал. И уж четырёхкратного олимпийского чемпиона по биатлону он узнал бы и под тремя баулами, и под пятью. Молчание. Такое, что даже хоккеисты замерли. Те, кто знал о плане, — потому что не знать было уже невозможно, поскольку план трещал по швам, — почувствовали, как где-то между лопаток начинает холодить. Те, кто не знал, — почувствовали то же самое, просто без объяснения причин.
И тогда Тарасов — великий, страшный, непредсказуемый — сказал: «Ну ладно, оставайся, раз пришёл. У нас как раз некому подежурить на запасных клюшках. Справишься?» Тихонов заорал, что справится, с такой радостью, словно ему предложили не клюшки охранять, а вручили медаль. Пятую. Нештатную. Можно только предположить, что в этот момент Чернышёв где-то рядом тихо выдохнул и мысленно перекрестился.
Клюшки. Казалось бы — ну что сложного? Стоят себе клюшки. Прибегает игрок, меняет сломанную на новую. Берёшь сломанную, отдаёшь новую. Даже бабка в очереди за хлебом справилась бы. Но Тихонов — человек, который на лыжной трассе бил в мишень размером с монету с расстояния в пятьдесят метров — на скамейке запасных с задачей «дай правильную клюшку» не справился. Матч шёл, сборная играла, а атмосфера — та самая, о которой Тихонов мечтал с детства — била по нервам, как кувалдой по ржавой трубе. Он смотрел на лёд, на броски, на скорости, и настолько влюбился в игру, что забыл о своих обязанностях с той же лёгкостью, с какой забывают точку после длинного предложения.
В какой-то момент Евгений Мишаков — нападающий, человек, которому клюшка была нужна примерно так же, как рыбе вода — примчал на лавку. Сломанная в одной руке, протянутой за новой — другой. Тихонов схватил первую попавшуюся клюшку и сунул её Мишакову. Тот улетел на лёд. Забил. Шайба влетела в ворота, трибуны взревели, и где-то на дне души Александра Тихонова расцвёл цветок абсолютного, безусловного счастья: вот она, хоккейная атмосфера, вот она, причастность, вот она, детская мечта, ставшая на секунду реальнее всего на свете. А потом Мишаков поднял глаза на клюшку. И понял. Клюшка была не его.
«Студент, я тебя убью!» — закричал Мишаков, и голос его, надо думать, был услышан даже в Праге. Неизвестно, почему он назвал Тихонова Студентом — может, потому что выглядел тот среди хоккеистов как первокурсник среди выпускников. Но прозвище осталось, и кричалось оно с такой искренней, неподдельной яростью, что сомневаться в его правдивости не хотелось бы. А Тихонов — с невозмутимостью человека, который стоит на лыжной трассе с винтовкой за спиной и привык к тому, что мир вокруг него пытается его убить, а он просто стреляет в мишень и уходит — ответил: «Иди на фиг! Своей клюшкой и я бы забил. А ты вот забей ещё разок чужой!» Команда чуть со скамейки не попадала от смеха. Смеялись все — даже те, кто секунду назад боялся, что Тарасов разнесёт и Тихонова, и клюшки, и саму скамейку, и часть раздевалки в придачу.
Тихонова от клюшек убрали. Переставили подальше — на всякий случай, как гласную букву в нерусском слове: формально есть, но на смысл не влияет. Сборная победила 5:2 и забрала золото. Тарасов никак не отреагировал на приключения биатлониста — может, потому что победа лучший антисептик для любых безумий, а может, где-то в глубине этой железной, несгибаемой натуры жил-поживал человек, которого вся ситуация позабавила. Какая разница. Тарасов был Тарасов. И в этот день он в последний раз повёл сборную к золоту.
Тот турнир в Саппоро вошёл в историю. Канадцы впервые с 1920 года не приехали — и это само по себе говорило о многом. Валерий Харламов, человек, который на льду двигался так, словно законы физики были для него необязательны, стал лучшим бомбардиром с шестнадцатью очками. Аркадий Чернышёв и Анатолий Тарасов в последний раз стояли за бортиком сборной СССР. Вместе. Как стояли годы — один молча и спокойно, другой громко и вечно. Огонь и сдерживающая его вода. Рука, бьющая, и рука, поддерживающая. А где-то на скамейке, подальше от клюшек, сидел Студент. Четырёхкратный олимпийский чемпион по биатлону. Человек, который однажды перепутал клюшку, заработал смертный приговор и смех команды, увидел матч изнутри — и остался жить. Детская мечта, как выяснилось, стоила и этого.
| Букмекер | Сумма (руб.) | Депозит (руб.) | Как получить |
 |
до 5000 | от 500 | Забрать |
 |
10 000 | от 500 | Забрать |
 |
до 11 111 | от 500 | Забрать |
 |
до 25 000 | от 500 | Забрать |
